На часах было уже давно за полночь, когда я проснулся. Над
подушкой висел аромат безысходности. Где-то в районе шести я закрывал за ней
дверь. Вместо прощальных слов она кинула в меня ложкой для обуви. Наверное, в
этом есть какой-то символ. Ну, типа, я был ложкой в ее обуви. Ага, думаю,
ложкой. Бред.
Так вот, я просыпаюсь, иду на кухню. Перед дверью
притормаживаю, шарю по правой стене в поисках выключателя. Вспоминаю, что он
слева – живу тут недавно, еще не привык. Чайник приветливо моргает единственным
глазом в ответ на мое прикосновение. Чайник похож на собаку – погладишь его, а
он трудолюбиво бурчит. Или на кота. Но больше на собаку, есть в нем что-то
такое. Какая-то собачья преданность, что ли. Пока собакочайник переваривает
хлорку напополам с водой из водопроводного крана, задумчиво разглядываю стену. Какие-то
цветочки, листики, божьи коровки. Тошнит. Фигня, думаю, на тысячах стен в
стране висят коровки с цветочками, и ничего, живут люди. Живут.
Наливаю чай, и тут озарение: кофе же хотел. Выливаю чай,
достаю турку, варю свою амброзию. Стену уже не разглядываю, ничего там нового
нет. Кофе льется тугой струей в кружку. Где кофе, там и коньяк. Струя уже не
такая тугая. Вот, думаю, кофе с коньяком в два часа ночи – это моветон или нет?
Нет, сам себе отвечаю, это не моветон. Это приговор.
Сходил за сигаретами, порылся в карманах в поисках
зажигалки. Достал потертую “zippo”,
прикурил, затянулся так, как никто
никогда не затягивался. Так, что легкие, кажется, треснули, плюнули на нерадивого
хозяина и ушли в спячку. А я закашлялся. Посмотрел еще раз на зажигалку. Не
старая, не сломанная, а именно что потертая. Все у меня потертое. Да и сам я –
потертый.
Сижу на кухне, пью конькофе, курю сигареты. В голове одновременно
и толкотня, и пустота вакуумная. Ничего не вяжется между собой, все смялось,
превратилось в труху и улетело на юг зимовать. Ну а мне-то что делать? Вот и я
говорю: нечего мне делать.
Телефон уютно устроился на краешке стола, ему там, должно
быть, очень хорошо, на краешке этом. А мне на краешке кухни совсем не хорошо, я
тут сижу один как дурак и никакой самодостаточности за собой не замечаю. Телефон
тем временем как-то незаметно перекочевывает ко мне в руку. Там, думается мне,
ему еще удобнее. Мы сегодня с телефоном – лучшие друзья. Сидим на кухне ночью
вдвоем, а вокруг все такое большое и страшное. А, чайник же еще, совсем мы про
него забыли. Пальцы сами тыкают в знакомые цифры, рука сама сгибается, телефон сам
оказывается около уха, которое само слышит девушку, которая совершенно
самостоятельно, абсолютно сама мне говорит, что абонент недоступен, потому что
бла-бла-бла. Я уже не слушаю, рука разгибается, телефон отключается, пальцы не
шевелятся, сигарета дымится, легкие дышат. Ну и черт с ним, с абонентом, думаю,
кому он нужен-то, этот абонент.
Так мне нужен, мне. А я ему? А я ему не нужен, наверное, у
него и без меня теперь, видимо, все хорошо, раз он ложками для обуви кидается в
хороших людей. А в хорошего человека разве ложкой просто так кинешь? Вот и я
говорю: не кинешь.
Завести, что ли, кошку? Или кота. Приходишь домой, а он тебя
у дверей встречает и ложками никакими совсем не кидается. Хороший кот. Заведу. Кофе
кончился, сигарета потухла, телефон разрядился. Если сейчас вернуться в
кровать, можно некоторое время ни о чем не думать, потому что во сне думается
плохо. С другой стороны, те мысли, которые я сейчас не подумаю, утром
взбунтуются и будут долбить меня как сосед стенку перфоратором.
Если придет, думаю, то возьму и не открою. Я теперь
свободный гражданин, открываю дверь только тому, кому хочу. А ей не хочу ничего
открывать, особенно дверь. И пусть делает что хочет.
Разбудил меня звук ключа в замке. Вышел в прихожую, а там
она. И ложками не кидается. И словами тоже.
Тихо так говорит: «Прости…». Ну а я что? Я простил.
