Как не умереть от утра.

Как не умереть от утра.

– Ой! – сказало то, что отвечает в моем организме за поддержание кофеинового баланса, – Кажется, у нас кончился кофе. 

– Ммм, – ответил я, силясь проснуться. 

         Утро светило мне в лицо всеми своими светилами, да так усердно, что не помогали даже плотные шторы, которые я с таким тщанием выбирал. Не то чтобы я люблю жить в склепе, но и яркий свет заставляет меня быть злым и раздражительным.

– Кофе…? – то ли спросил, то ли заявил я.

– Да-да-да, именно! – обрадовался кофейный резервуар, – Свари, а?

         Совершенно никакой возможности отказаться, скорбно думал я. Утром я могу думать исключительно скорбно. Обычно я скорблю как раз до того момента, как начну пить кофе. Как только я начинаю пить – вуаля! – происходит маленькое утреннее чудо, и вот я уже полноценный член общества.

– Па-па-пааааам… – пропело то самое место на мотив пятой симфонии Бетховена, – Ну, и что будем делать?

         Я созерцал пустую кофейную банку так скорбно, как никто и никогда ничего не созерцал. Если бы банка тоже умела созерцать, то, глядя на меня, она бы непременно разрыдалась такими горькими слезами, что ей позавидовал бы Станиславский.

         Предприняв все необходимые гигиенические меры, я, не переставая скорбеть, а даже наоборот, все глубже погружаясь в пучину непроглядного горя, приступил к сложнейшему из испытаний, когда-либо выпадавших на долю простого смертного: я начал одеваться.

         Поначалу все шло довольно неплохо: штаны были надеты как надо, майка была моя, а носки мне удалось не перепутать. Беда пришла, откуда не ждали: кофта никак не хотела застегиваться на спине, но я кое-как справился. Сложнее всего было со шнурками ботинок: они все время куда-то ускользали от моих пальцев, а я никак не мог их поймать. Заправил их незавязанными и вышел из дома. Ключи, конечно же, остались досыпать. К счастью, этим утром все было не настолько плохо, так что ключи все же оказались в моем кармане раньше, чем дверь была безвозвратно закрыта.

         Не слишком летящей походкой я двинулся в магазин. Люди на улице шарахались в стороны от моего потекшего лица. На ходу, глядя в вечность, я сбивчиво бормотал про необходимость хорошему человеку с утра выпить кофе и про необходимость другому хорошему человеку эти запасы кофе вовремя пополнять, чтобы тот, первый человек, не скорбел по утрам больше обычного.

         Я заполз в магазин и схватил первое, что попалось под руку. Оказалось, что схватилась банка растворимого.

– Фу, какая гадость! – сказал я вслух, что в моем состоянии было равнозначно крику в лучшие времена. Банка незамедлительно отправилась на свое законное место.

         Вторая попытка оказалась более удачной: я вытащил молотый кофе средней обжарки. Голодные искорки в моих глазах отражались в блестящей упаковке.

         Не помню, как я добрался до дома. Очнулся я уже глотая свою простенькую амброзию.

         По окружающему миру медленно разливалась жизнь, а кофе разливался по пищеводу. На подоконнике вдруг зацвел кактус, посуда помылась сама собой, а кошка перестала просить очередную порцию еды, уходящей, судя по всему, в таинственное ничто. Я незамедлительно перестал скорбеть и принялся сосредоточенно жить.

Кофе от утренней скорби:

Кофе может быть практически любым – главное условие, чтобы он не был самым дешевым и тем более растворимым. С утра думать особо некогда – нужно скорбеть, поэтому берем что есть.
В джезву засыпаем кофе столько, сколько требует ваш резервуар, заливаем воды, но не из-под крана. Кипяченая тоже не очень. Ставим на огонь чуть слабее среднего. Специи – по вкусу. Можно положить свежего имбиря и немного апельсиновой корочки. Понимаю, с утра все это делать сложно, но если припрет…

Варим так: ждем, пока закипит, снимаем с огня, выжидаем торжественную паузу, убавляем огонь до минимума и снова варим. Кипим три раза, снимаем, накрываем чем-нибудь джезву, ждем десять минут. В кружку кладем много сахара и дольку лимона. Наслаждаемся существованием. 

Так интереснее.

Обертка от сигаретной пачки хрустит предупреждающе громко, словно дублируя зловещий диагноз на картинке. Закуриваю, размышляя о том, насколько эффективны могут быть такие предупреждения. Глянув на сигарету в руке, понимаю, что эта эффективность давно пересекла отметку в ноль и стремится к отрицательным величинам. 

Выхожу из подъезда. Свободной рукой проверяю карманы - документы, ключи, сигареты, наушники, телефон, кошелек. Не люблю сумки. 

Сегодня холодно - мерзнут ноги и нос. Небо выглядит похмельным. Поплотнее закутываюсь в шарф и тороплюсь на остановку. 

Люди на улице гораздо громче давешней обертки, затыкаю уши наушниками и как-то сразу успокаиваюсь. Я асоциальный. 

Грустный трамвай заставляет отвлечься от рефлексии, занимаю свободное место и оплачиваю проезд. Понимаю, что ехать куда-то вообще крайне лень, и зря я все это затеял. Нормальное состояние. Если бы каждый раз, когда я об этом думаю, я разворачивался и шел домой - я бы вообще перестал оттуда выходить. 

Сквозь наушники таки пробивается крик диспетчера в кабине, делаю погромче. Я уже подъезжаю. 

- Привет, - я не слышу, но вижу ее лицо прямо перед собой, и прочитать по губам такое простое слово может каждый дебил. 

- Привет, - снимаю наушники, - мы знакомы? 

- Все в какой-то мере знакомы, и вообще все люди - братья... - недоумение на моем лице. Собираюсь уже начать придумывать язвительный ответ, но она перебивает мысль, смеясь так искренне, что становится понятно - у нее просто своеобразный юмор - Давай без имен, - говорит она, - Так интереснее. 

Правосудие.

Некоторые люди совершенно не понимают своего предназначения. Занимаются всю жизнь всякой ерундой, вместо того, чтобы самозабвенно и с головой окунуться в действительно подходящее дело. Они бьются, не понимая, почему, ну почему же ничего не выходит. А дело-то в том, что это просто не "их". 

Леша был не из таких. Он совершенно точно знал, что от него нужно жизни, и был только рад ей помочь. 

Нож вошел четко по траектории, как олимпийский чемпион по прыжкам в воду - тихо, без всплеска, с подкручиванием. Она стала медленно оседать, удивленно глядя на Лешу. Ее глаза были полны вопросов, на которые она никогда не получит ответа. 

Леша вытер лезвие об ее пальто и пошел в сторону дома, тихонько посвистывая. Ночь выдалась тихая, теплая и совершенно непроницаемо-черная. Фонари не горели, да и были ли они вообще, эти фонари? Леша прошел детскую площадку, свернул в арку, задев носком "Найков" пустую бутылку из-под чего-то алкогольного. 

Его не поймают. Никогда не ловили, и сегодня тоже. Да и как можно? Ведь он - перст судьбы. Длань Господня. Меч в руках правосудия. 

Минуя паркинг, Леша не спеша двигался по переулку. Дома его никто не ждал - он считал себя не в праве иметь семью. Ну, разве что бутылочка пива и телевизор, если они вообще могут ждать. 

Переулок тянулся бесконечной чередой мусорных баков и обвалившейся штукатурки на стенах. Леша остановился поправить шнурки, и тут его не стало. 

Не произошло ничего необычного. Леши больше не было, вот и все. 

***

Макс не считал себя чем-то обремененным. Единственный принцип, который у него был - это следовать долгу. Понимание слова "долг" у него было весьма специфичным. Можно сказать, что Макс был не совсем обычным человеком. 

Этот вечер он проводил, гуляя по городу. О нет, его прогулка была отнюдь не бесцельной. 

На первый взгляд могло показаться, что этот человек ничем не увлечен. Он шел по улице, поглядывая по сторонам с видом таким беззаботным, что Микки Маус времен шестидесятых по сравнению с ним выглядел предельно озабоченным. Редкие прохожие обращали на него не больше внимания, чем на урны, стоящие вдоль тротуара. 

Макс шел в определенное место. В какое конкретно, он не знал, но чувствовал направление. Детская площадка, арка, паркинг... Переулок. 

Вдалеке маячила фигура. Человек присел, видимо, чтобы завязать шнурок. Макс достал любимый "Глок-17", прицелился и выстрелил. 

Развернувшись, он направился в сторону дома, посвистывая. 

Его не поймают. 

Ведь он - правосудие. 

Утро.

"Кому-то доброе, а кому-то последнее (утро)" - поговорка.

Олег не торопился. Он вообще никогда никуда не торопился. Жизнь его была размеренна и скучна. 

Олег был личностью довольно заурядной. Он ничем не выделялся, не обладал никакими экстравагантными качествами. Характер его нельзя было назвать никак иначе, кроме как "обычным".

Олега звали по-разному. Он мог быть Олегом Григорьевичем, Олежкой, Олегом и даже Папой. 

В это утро Олег  не спеша топал к припаркованной возле соседнего подъезда десятке. Не то чтобы у него не хватало денег на приличную машину - жил он неплохо, в престижном районе большого города - нет, он просто очень любил отечественные машины. Было в них что-то такое, что заставляло его испытывать маленькую нежность. Вы знаете, как пахнет в десятке? Нет? Олег знал и очень любил этот запах, поэтому у него в машине никто не курил и никаких ароматизаторов не развешивал. 

В гараже дожидался хозяина новенький Nissan Teana. Но зачем ему такие понты? Вот именно, низачем. 

Олег, уже медленно превращаясь в Григорьевича, вырурил из двора и вклинился в плотный поток машин. Пробка была такой длинной, что, казалось, ею можно дважды опоясать Землю по экватору, и еще осталось бы на морской узел. Олег Григорьевич скромно держался в правом ряду. Впереди нервно стоял "гелендваген" с блатными номерами. Олег Григорьевич поморщился и пробормотал что-то вроде "понапокупали, басота..."

Из машины слева высунулся молодой парень восточных кровей и осведомился:

- Эй, отец, сигаретой не угостишь? 

- Не курю, - ответил Олег Григорьевич и подумал, что слишком лень искать сигареты. Ему самому нещадно хотелось курить, но в машине, да еще после отказа... 

Резкая боль в груди согнула Олега Григорьевича пополам. Машина дернулась и пришвартовалась аккурат в бампер впередистоящего "гелика". 

Сердце отпустило, но оно тут же упало куда-то в область пяток, а то и ниже. Из Мерседеса нарочито медленно выползал огромный человек с лысой головой и волосатыми руками. Пальцы его были увенчаны решительно неприличным количеством перстней, печаток и татуировок. На шее болталась цепь толщиной с ширину давешней пробки.

- Ты че, сука?! - вопрошала гора - Ты хоть знаешь, урод, в кого ты въехал? 

- П-п-простите...- бормотал Олег Григорьевич. Его утро приобретало совершенно недопустимый уровень неудачи. 

- Да че мне твое "простите", козел? Я ж тя голыми руками!.. - громила даже не пытался оценить ущерб, которого, на самом-то деле и не было почти. 

Олег Григорьевич проваливался куда-то очень глубоко в темноту. Звуки постепенно отдалялись, темнота становилась все глубже, а мозг отказывался откликаться на попытки связаться с ним.

Он очнулся, когда "потерпевший" выбивал бейсбольной битой последнюю фару. Стекла были уже не стекла, а пустые дырки в кузове машины. Несомненно, сам кузов был весь в царапинах. 

Пробка уже то ли рассосалась самостоятельно, то ли люди поспешили убраться подальше от буйствующей обезьяны, но в любом случае, машин вокруг не наблюдалось.

Совершив свою месть, Глыба, как мысленно окрестил его Олег Григорьевич, проорал что-то угрожающе-оскорбляющее и укатил в неизвестном направлении. 

А Олег Григорьевич, схватившись за сердце, искал глазами нитроглицерин, которого в быстром доступе не было и быть не могло. Утро катастрофически теряло свое очарование, но Олегу Григорьевичу это было уже не важно.

Ему теперь вообще все было не важно, потому что Олег Григорьевич умер. 

Без названия.

- Иди сюда.
- Не-а.
Она сидела на столе и болтала ногами. Мирную тишину нарушало только поскрипывание столешницы под ее невесомой попой и эхо наших голосов в кофейных чашках.
- Ну иди, - повторил с абсолютно серьезным лицом.
- А волшебное слово?
- Абракадабра? - предположил я.
- А вот и нет, не угадал!
- Трах-тибидох? Сим-салабим? Е равно эмцэ квадрат?
- Физик ты, что ли? - сказала уже у меня на коленях.
Мы с Катей не можем даже поссориться как все нормальные люди. Ну вот скажите, это что, разве ссора? Хоть бы раз чашку разбили, что ли. Так ведь нет. Все игры какие-то у нас.
- Ты меня любишь? - хитро щурится.
- Нет, с чего бы?
- Значит, ты меня обманывал все это время?
- Значит, обманывал.
- Ну и дурак. - а глазами улыбается.
Вот так. Не удалась провокация. Может, ударить ее? Да нет, как можно. Эх... скучно.

Я очнулся, когда курил на кухне со свежим фонарем на лице. Нет, даже с целой люстрой. Окружающий пейзаж поражал своей нарочитостью - казалось, что по нашей маленькой кухоньке пробежал огромный слонище, снося, давя и раскидывая все, что не было прибито к поверхностям. А прибито не было ничего, мы ж не в космосе.
Пепельница была безнадежно утеряна среди остального хлама. Ну конечно, теперь все это хлам, иначе не назовешь. Все эти заботливо расставленные вазочки, пиалушечки, стаканчики, развешанные шторки, полотенчики, расстеленные скаретри, салфеточки. Все смешалось в безумной калейдоскопе барахла.
В общем, пепельницы у меня больше не водилось, поэтому я без зазрения совести стряхивал пепел прямо на пол.
Что я там говорил? Скучно живем? Ха.
Катька ревела где-то в другой комнате. Слышно было, что старается всхлипывать потише, но поделать с собой, видимо, ничего не могла, и поэтому продолжала.
С одной стороны, выждать бы часок-другой-пятый, чтобы под горячую руку не попасть. Все-таки первый раз такое, неизвестно, как она на меня сейчас отреагирует.
А с другой... да пошло оно все.
Сигарету я смыл в раковину, пепел сдул куда-то в пространство. И пошел.
- Прости.
Она вытащилась откуда-то из бездны кровати, подняла на меня красные глаза и по инерции всхлипывая, шепотом, так, чтобы слышно было только ей, сказала:
- И ты прости...
И уже повиснув на моем не слишком-то могучем теле, тыкаясь мне в шею:
- Ты только больше так никогда не делай, ладно?
- Ладно...

Ну а я что?

На часах было уже давно за полночь, когда я проснулся. Над подушкой висел аромат безысходности. Где-то в районе шести я закрывал за ней дверь. Вместо прощальных слов она кинула в меня ложкой для обуви. Наверное, в этом есть какой-то символ. Ну, типа, я был ложкой в ее обуви. Ага, думаю, ложкой. Бред.

Так вот, я просыпаюсь, иду на кухню. Перед дверью притормаживаю, шарю по правой стене в поисках выключателя. Вспоминаю, что он слева – живу тут недавно, еще не привык. Чайник приветливо моргает единственным глазом в ответ на мое прикосновение. Чайник похож на собаку – погладишь его, а он трудолюбиво бурчит. Или на кота. Но больше на собаку, есть в нем что-то такое. Какая-то собачья преданность, что ли. Пока собакочайник переваривает хлорку напополам с водой из водопроводного крана, задумчиво разглядываю стену. Какие-то цветочки, листики, божьи коровки. Тошнит. Фигня, думаю, на тысячах стен в стране висят коровки с цветочками, и ничего, живут люди. Живут.

Наливаю чай, и тут озарение: кофе же хотел. Выливаю чай, достаю турку, варю свою амброзию. Стену уже не разглядываю, ничего там нового нет. Кофе льется тугой струей в кружку. Где кофе, там и коньяк. Струя уже не такая тугая. Вот, думаю, кофе с коньяком в два часа ночи – это моветон или нет? Нет, сам себе отвечаю, это не моветон. Это приговор.

Сходил за сигаретами, порылся в карманах в поисках зажигалки. Достал потертую “zippo”, прикурил, затянулся так,  как никто никогда не затягивался. Так, что легкие, кажется, треснули, плюнули на нерадивого хозяина и ушли в спячку. А я закашлялся. Посмотрел еще раз на зажигалку. Не старая, не сломанная, а именно что потертая. Все у меня потертое. Да и сам я – потертый.

Сижу на кухне, пью конькофе, курю сигареты. В голове одновременно и толкотня, и пустота вакуумная. Ничего не вяжется между собой, все смялось, превратилось в труху и улетело на юг зимовать. Ну а мне-то что делать? Вот и я говорю: нечего мне делать.

Телефон уютно устроился на краешке стола, ему там, должно быть, очень хорошо, на краешке этом. А мне на краешке кухни совсем не хорошо, я тут сижу один как дурак и никакой самодостаточности за собой не замечаю. Телефон тем временем как-то незаметно перекочевывает ко мне в руку. Там, думается мне, ему еще удобнее. Мы сегодня с телефоном – лучшие друзья. Сидим на кухне ночью вдвоем, а вокруг все такое большое и страшное. А, чайник же еще, совсем мы про него забыли. Пальцы сами тыкают в знакомые цифры, рука сама сгибается, телефон сам оказывается около уха, которое само слышит девушку, которая совершенно самостоятельно, абсолютно сама мне говорит, что абонент недоступен, потому что бла-бла-бла. Я уже не слушаю, рука разгибается, телефон отключается, пальцы не шевелятся, сигарета дымится, легкие дышат. Ну и черт с ним, с абонентом, думаю, кому он нужен-то, этот абонент.

Так мне нужен, мне. А я ему? А я ему не нужен, наверное, у него и без меня теперь, видимо, все хорошо, раз он ложками для обуви кидается в хороших людей. А в хорошего человека разве ложкой просто так кинешь? Вот и я говорю: не кинешь.

Завести, что ли, кошку? Или кота. Приходишь домой, а он тебя у дверей встречает и ложками никакими совсем не кидается. Хороший кот. Заведу. Кофе кончился, сигарета потухла, телефон разрядился. Если сейчас вернуться в кровать, можно некоторое время ни о чем не думать, потому что во сне думается плохо. С другой стороны, те мысли, которые я сейчас не подумаю, утром взбунтуются и будут долбить меня как сосед стенку перфоратором.

Если придет, думаю, то возьму и не открою. Я теперь свободный гражданин, открываю дверь только тому, кому хочу. А ей не хочу ничего открывать, особенно дверь. И пусть делает что хочет.

Разбудил меня звук ключа в замке. Вышел в прихожую, а там она. И ложками не кидается. И словами тоже.

Тихо так говорит: «Прости…».  Ну а я что? Я простил.